Гайавата и Жемчужное Перо 8 глава

— Ну что, напрощался? Я все слышала. Мне больше всего понравилось, как она ломилась ко мне и обложила меня стервой.

— Начинаешь ревновать, Генрих?

— Не начинаю, а продолжаю. Не будь она так небезопасна, я издавна бы востребовала ее полной отставки.

— Вот в том-то и дело, что небезопасна, попробуй-ка сходу отставить такую! А Гайавата и Жемчужное Перо 8 глава позже, ведь переношу же я твоего австрийца и то, что послезавтра ты будешь ночевать с ним.

— Нет, ночевать я с ним не буду. Ты отлично знаешь, что я пищу сначала потом, чтоб развязаться с ним.

— Могла бы сделать это письменно. И отлично могла бы ехать прямо со Гайавата и Жемчужное Перо 8 глава мной.

Она вздохнула и села, поправляя блестящими пальцами волосы, мягко касаясь их, положив нога на ногу в сероватых замшевых туфлях с серебряными пряжками:

— Нет, мой друг, я желаю расстаться с ним так, чтоб иметь возможность продолжать работать у него. Он человек расчетливый и пойдет на мирный разрыв. Кого он Гайавата и Жемчужное Перо 8 глава отыщет, кто бы мог, как я, пичкать его журнальчик всеми театральными, литературными, художественными скандалами Москвы и Петербурга? Кто будет переводить и устраивать его превосходные новеллы? Сегодня пятнадцатое. Ты, означает, будешь в Ницце восемнадцатого, а я не позже двадцатого, 20 первого. И достаточно об этом, мы ведь с тобой сначала добрые Гайавата и Жемчужное Перо 8 глава друзья и товарищи.

— Товарищи… — произнес он, отрадно смотря на ее тонкое лицо в красных прозрачных пятнах на щеках. — Естественно, наилучшего товарища, чем ты, Генрих, у меня никогда не будет. Только с тобой одной мне всегда просто, свободно, можно гласить обо всем вправду как с другом, но, знаешь, какая неудача? Я больше Гайавата и Жемчужное Перо 8 глава влюбляюсь в тебя.

— А где ты был вчера вечерком?

— Вечерком? Дома.

— А с кем? Ну да Бог с тобой. А ночкой тебя лицезрели в «Стрельне», ты был в некий большой компании в отдельном кабинете, с цыганами. Вот это уже дурной тон — Степы, Груши, их роковые глаза…

— А Гайавата и Жемчужное Перо 8 глава венские пропойцы, вроде Пшибышевского?

— Они, мой друг, случайность и совершенно не по моей части. Она правда так хороша, как молвят, эта Маша?

— Цыганщина тоже не по моей части, Генрих. А Маша…

— Ну, ну, опиши мне ее.

— Нет, вы положительно становитесь ревнивы, Лена Генриховна. Что ж здесь обрисовывать, не Гайавата и Жемчужное Перо 8 глава видала ты, что ли, цыганок? Очень худа и даже не хороша — плоские дегтярные волосы, достаточно грубое кофейное лицо, глупые синие белки, лошадиные ключицы в каком-то желтоватом большом колье, тонкий животик… это-то, вобщем, прекрасно совместно с длинноватым шелковым платьицем цвета золотистой луковой шелухи. И знаешь — как подберет на руки шаль из Гайавата и Жемчужное Перо 8 глава томного старенького шелка и пойдет под бубны мерцать из-под подола малеханькими башмачками, мотая длинноватыми серебряными серьгами, — просто несчастье! Но идем обедать.

Она встала, легонько усмехнувшись:

— Идем. Ты неисправим, друг мой. Но будем довольны тем, что Бог дает. Смотри, как у нас отлично. Две расчудесных комнатки!

— И одна совершенно Гайавата и Жемчужное Перо 8 глава лишняя…

Она набросила на волосы вязаный оренбургский платок, он надел дорожную каскетку, и они, качаясь, пошли по нескончаемым туннелям вагонов, переходя стальные лязгающие мостики в прохладных, сквозящих и сыплющих снежной пылью гармониках меж вагонами.

Он возвратился один, — посиживал в ресторане, курил, — она ушла вперед. Когда возвратился, ощутил Гайавата и Жемчужное Перо 8 глава в теплом купе счастье совершенно домашней ночи. Она отбросила на постели угол одеяла и простыни, вытащила его ночное белье, поставила на столик вино, положила плетенную из дранок коробку с грушами и стояла, держа шпильки в губках, подняв нагие руки к волосам и выставив полные груди, перед зеркалом над умывальником Гайавата и Жемчужное Перо 8 глава, уже в одной рубахе и на босу ногу в ночных туфлях, отороченных песцом. Талия у нее была узкая, ноги полновесные, щиколки легкие, точеные. Он длительно целовал ее стоя, позже они сели на кровать и стали пить рейнское вино, снова целуясь прохладными от вина губками.

— А Ли? — произнесла она Гайавата и Жемчужное Перо 8 глава. — А Маша?

Ночкой, лежа с ней рядом в мгле, он гласил с шутливой грустью:

— Ax, Генрих, как люблю я вот такие вагонные ночи, эту мглу в мотающемся вагоне, мелькающие за шторой огни станции — и вас, вас, "супруги людские, сеть прельщения человеком"! Эта «сеть» нечто воистину неизъяснимое, Божественное и дьявольское, и когда я Гайавата и Жемчужное Перо 8 глава пишу об этом, пробую выразить его, меня упрекают в бесстыдстве, в низких побуждениях… Подлые души! Отлично сказано в одной древней книжке: "Сочинитель имеет такое же полное право быть смелым в собственных словесных изображениях любви и лиц ее, каковое во все времена предоставлено было в данном случае живописцам Гайавата и Жемчужное Перо 8 глава и ваятелям: только подлые души лицезреют подлое даже в чудесном либо страшном".

— А у Ли, — спросила Генрих, — груди, естественно, острые, мелкие, торчащие в различные стороны? Отчетливый знак истеричек.

— Да.

— Она неумна?

— Нет… Вобщем, не знаю. Время от времени будто бы очень умна, разумна, ординарна, легка и весела, все схватывает Гайавата и Жемчужное Перо 8 глава с первого слова, а время от времени несет таковой высокопарный, пошлый либо злой, вспыльчивый вздор, что я сижу и слушаю ее с напряжением и тупостью кретина, как глухонемой… Но ты мне надоела с Ли.

— Надоела, так как не желаю больше быть товарищем для тебя.

— И я этого больше не Гайавата и Жемчужное Перо 8 глава желаю. И снова говорю: напиши этому венскому прохвосту, что ты увидишься с ним на возвратимом пути, а на данный момент больна, должна отдохнуть после инфлуэнции в Ницце. И поедем, не расставаясь, и не в Ниццу, а куда-нибудь в Италию…

— А почему не в Ниццу?

— Не знаю. Вдруг Гайавата и Жемчужное Перо 8 глава почему-либо расхотелось. Главное — поедем совместно!

— Милый, мы об этом уже гласили. И почему Италия? Ты же убеждал меня, что возненавидел Италию.

— Да, правда. Я зол на нее из-за наших эстетствующих глупцов. "Я люблю во Флоренции только треченто…" А сам родился в Белеве и во Флоренции был всего одну неделю Гайавата и Жемчужное Перо 8 глава за всю жизнь. Треченто, кватроченто… И я возненавидел всех этих Фра Анжелико, Гирляндайо, треченто, кватроченто и даже Беатриче и сухоликого Данте в бабьем шлыке и лавровом венке… Ну, если не в Италию, то поедем куда-нибудь в Тироль, в Швейцарию, вообщем в горы, какую-нибудь каменную деревушку посреди этих торчащих Гайавата и Жемчужное Перо 8 глава в небе пестрых от снега гранитных дьяволов… Представь для себя только: острый, сырой воздух, эти одичавшие каменные хижины, крутые крыши, сбитые в кучу около горбатого каменного моста, под ним резвый шум молочно-зеленой речки, бряканье колокольцев тесновато, тесновато идущего овечьего стада, здесь же аптека и магазин с альпенштоками, жутко Гайавата и Жемчужное Перо 8 глава теплый отельчик с ветвистыми оленьими рогами над дверцей, как будто нарочно вырезанными из пемзы… словом, дно ущелья, где тыщу лет живет эта чуждая всему миру горная дикость, родит, венчает, хоронит, и века веков высоко глядит из-за гранитов над нею какая-нибудь вечно белоснежная гора, как великанский мертвый Гайавата и Жемчужное Перо 8 глава ангел… А какие там девки, Генрих! Тугие, румяные, в темных корсажах, в бардовых шерстяных чулках…

— Ох, уж мне эти поэты! — произнесла она с нежным зевком. — И снова девки, девки… Нет, в деревушке холодно, милый. И никаких девок я больше не желаю…

В Варшаве, под вечер, когда переезжали на Гайавата и Жемчужное Перо 8 глава Венский вокзал, дул навстречу влажный ветер с редчайшим и большим прохладным дождиком, у морщинистого извозчика, сидевшего на козлах просторной коляски и сурово гнавшего пару лошадок, трепались литовские усы и текло с кожаного картуза, улицы казались провинциальными.

На рассвете, подняв штору, он увидал бледноватую от водянистого снега равнину, на которой Гайавата и Жемчужное Перо 8 глава где-то багровели кирпичные домики. Тотчас после того тормознули и достаточно длительно стояли на большой станции, где, после Рф, все казалось сильно мало, — вагончики на путях, узенькие рельсы, стальные столбики фонарей, — и везде чернели вороха каменного угля; небольшой боец с винтовкой, в высочайшем кепи, усеченным конусом, и в недлинной мышино Гайавата и Жемчужное Перо 8 глава-голубой шинели шел, переходя пути, от паровозного депо; по древесной настилке под окнами прогуливался долговязый усатый человек в клетчатой куртке с воротником из заячьего меха и зеленоватой тирольской шапке с пестрым перышком сзади. Генрих пробудилась и шепотом попросила опустить штору. Он опустил и лег в ее тепло Гайавата и Жемчужное Перо 8 глава, под одеяло. Она положила голову на его плечо и зарыдала.

— Генрих, что ты? — произнес он.

— Не знаю, милый, — ответила она тихо. — Я на рассвете нередко плачу. Проснешься, и так вдруг станет жаль себя… Через несколько часов ты уедешь, а я останусь одна, пойду в кафе ожидать собственного австрийца… А вечерком снова Гайавата и Жемчужное Перо 8 глава кафе и венгерский оркестр, эти режущие душу скрипки…

— Да, да, и пронзительные цимбалы… Вот я и говорю: пошли австрияка к черту и поедем далее.

— Нет, милый, нельзя. Чем все-таки я буду жить, поссорившись с ним? Но клянусь для тебя, ничего у меня с ним не будет. Знаешь, в Гайавата и Жемчужное Перо 8 глава последний раз, когда я уезжала из Вены, мы с ним уже выясняли, как говорится, дела — ночкой, на улице, под газовым фонарем. И ты не можешь для себя представить, какая ненависть была у него в лице! Лицо от газа и злости бледно-зеленое, оливковое, фисташковое… Но, главное, как Гайавата и Жемчужное Перо 8 глава я могу сейчас, после тебя, после чего купе, которое сделало нас уж такими близкими…

— Слушай, правда?

Она придавила его к для себя и стала целовать так прочно, что у него перехватывало дыхание.

— Генрих, я не узнаю тебя.

— И я себя. Но иди, иди ко мне.

— Погоди…

— Нет, нет, сию секунду!

— Только Гайавата и Жемчужное Перо 8 глава одно слово: скажи точно, когда ты выедешь из Вены?

— Сегодня вечерком, сегодня же вечерком!

Поезд уже двигался, мимо двери мягко шли и звенели по ковру шпоры пограничников.

И был венский вокзал, и запах газа, кофе и пива, и уехала Генрих, наряженная, обидно улыбающаяся, на нервной, пикантной европейской кляче, в открытом Гайавата и Жемчужное Перо 8 глава ландо с красноносым извозчиком в пелерине и лакированном цилиндре на больших козлах, снявшим с этой клячи одеяльце и загукавшим и захлопавшим длинноватым бичом, когда она задергала своими аристократическими, длинноватыми, разбитыми ногами и косо побежала с своим кратко обрезанным хвостом прямо за желтоватым трамваем. Был Земмеринг и вся Гайавата и Жемчужное Перо 8 глава зарубежная праздничность горного полдня, левое жаркое окно в вагоне-ресторане, букетик цветов, аполлинарис и красноватое вино «Феслау» на ослепительно-белом столике около окна и ослепительно-белый полуденный сияние снеговых вершин, восстававших в собственном торжественно-радостном облачении в райское индиго неба, рукою подать от поезда, извивавшегося по обрывам над узенькой Гайавата и Жемчужное Перо 8 глава пучиной, где холодно синела зимняя, еще утренняя тень. Был морозный, первозданно-непорочный, незапятнанный, безжизненно алевший и синевший к ночи вечер на каком-то перевале, тонувшем со всеми своими зеленоватыми елями в величавом богатстве новых пухлых снегов. Позже была долгая стоянка в черной теснине, около итальянской границы, посреди темного Дантова Гайавата и Жемчужное Перо 8 глава ада гор, и некий воспаленно-красный, дымящий огнь при входе в закопченную пасть туннеля. Позже — все уже совершенно другое, ни на что прежнее не схожее: старенькый, облезло-розовый итальянский вокзал и петушиная гордость и петушиные перья на касках коротконогих вокзальных солдатиков, и заместо буфета на вокзале — одинокий мальчик, лениво кативший Гайавата и Жемчужное Перо 8 глава мимо поезда телегу, на которой были только апельсины и фиаски. А далее уже свободный, все ускоряющийся бег поезда вниз, вниз и все мягче, все теплее бьющий из мглы в открытые окна ветер Ломбардской равнины, усеянной вдалеке нежными огнями милой Италии. И перед вечерком последующего, совершенно летнего денька — вокзал Ниццы, сезонное Гайавата и Жемчужное Перо 8 глава многолюдство на его платформах…

В голубые сумерки, когда до самого Антибского мыса, пепельным призраком таявшего на западе, протянулись изогнутой алмазной цепью несчетные береговые огни, он стоял в одном фраке на балконе собственной комнаты в отеле на набережной, задумывался о том, что в Москве сейчас 20 градусов морозу, и ожидал Гайавата и Жемчужное Перо 8 глава, что на данный момент постучат к нему в дверь и подадут телеграмму от Генриха. Обедая в столовой отеля, под сверкающими люстрами, в тесноте фраков и вечерних дамских платьев, снова ожидал, что вот-вот мальчишка в голубой форменной курточке до пояса и в белоснежных вязаных перчатках уважительно поднесет ему на подносе Гайавата и Жемчужное Перо 8 глава телеграмму; рассеянно ел водянистый суп с кореньями, пил красноватое бордо и ожидал; пил кофе, курил в вестибюле и снова ожидал, больше волнуясь и удивляясь: что это со мною, с самой ранешней юности не испытывал ничего подобного! Но телеграммы все не было. Блестя, мелькая, скользили ввысь и вниз лифты, бегали Гайавата и Жемчужное Перо 8 глава взад и вперед мальчишки, разнося папиросы, сигары и вечерние газеты, стукнул с эстрады струнный оркестр — телеграммы все не было, а был уже одиннадцатый час, а поезд из Вены был должен привезти ее в двенадцать. Он испил за кофе 5 рюмок коньяку и, утомленный, брезгливый, поехал в лифте Гайавата и Жемчужное Перо 8 глава к для себя, злостно смотря на мальчугана в форме: "Ах, какая каналья вырастет из этого хитрецкого, услужливого, уже насквозь извращенного мальчишки! И кто это сочиняет всем этим мальчишкам какие-то дурные шапочки и курточки, то голубые, то карие, с погончиками, кантиками!"

Не было телеграммы и днем. Он позвонил, молодый Гайавата и Жемчужное Перо 8 глава прислужники во фраке, итальянский красавец с газельими очами, принес ему кофе: "Pas de lettres, monsieur, pas de telegrammes".[16]Он постоял в пижаме около открытой на балкон двери, щурясь от солнца и пляшущего золотыми иглами моря, смотря на набережную, на густую массу прогуливающихся, слушая доносящееся снизу, из-под балкона, итальянское пение, изнемогающее от Гайавата и Жемчужное Перо 8 глава счастья, и с удовольствием задумывался:

"Ну и черт с ней. Все понятно".

Он поехал в Монте-Карло, длительно играл, проиграл двести франков, поехал вспять, чтоб уничтожить время, на извозчике — ехал чуть ли не три часа: топ-топ, топ-топ, уи! и крутой выстрел бича в воздухе… Портье отрадно Гайавата и Жемчужное Перо 8 глава осклабился:

— Pas de telegrammes, monsieur!

Он глупо одевался к обеду, думая все одно и то же.

"Если б на данный момент вдруг постучали в дверь и она вдруг вошла, спеша, волнуясь, на ходу объясняя, почему она не телеграфировала, почему не приехала вчера, я бы, кажется, погиб от счастья! Я произнес Гайавата и Жемчужное Перо 8 глава бы ей, что никогда в жизни, никого на свете так не обожал, как ее, что Бог почти все простит мне за такую любовь, простит даже Надю, — возьми меня всего, всего, Генрих! Да, а Генрих обедает на данный момент со своим австрияком. Ух, какое это было бы упоение — дать ей Гайавата и Жемчужное Перо 8 глава самую зверскую пощечину и проломить ему голову бутылкой шампанского, которое они распивают на данный момент вкупе!"

После обеда он прогуливался в густой массе по улицам, в теплом воздухе, в сладостной вони копеечных итальянских сигар, выходил на набережную, к смоляной черноте моря, глядел на драгоценное колье его темного извива, грустно Гайавата и Жемчужное Перо 8 глава пропадающего вдалеке вправо, входил в бары и все пил, то коньяк, то джин, то виски. Возвратясь в отель, он, белоснежный как мел, в белоснежном галстуке, в белоснежном жилете, в цилиндре, принципиально и небережно подошел к портье, бормоча мертвеющими губками:

— Pas de telegrammes?

И портье, делая вид, что ничего Гайавата и Жемчужное Перо 8 глава не замечает, ответил с удовлетворенной готовностью:

— Pas de telegrammes, monsieur!

Он был так опьянен, что уснул, сбросив с себя только цилиндр, пальто и фрак, — свалился навзничь и тотчас головокружительно полетел в бездонную мглу, усыпанную пламенными звездами.

На 3-ий денек он прочно уснул после завтрака и, проснувшись, вдруг Гайавата и Жемчужное Перо 8 глава посмотрел на все свое жалкое и зазорное поведение трезво и твердо. Он востребовал к для себя в комнату чаю и стал убирать из гардероба вещи в чемоданы, стараясь больше не мыслить о ней и не жалеть о собственной глупой, испорченной поездке. Перед вечерком спустился в вестибюль, заказал приготовить счет Гайавата и Жемчужное Перо 8 глава, размеренным шагом пошел к Куку и взял билет в Москву через Венецию в вечернем поезде: пробуду в Венеции денек и в три ночи прямым методом, без остановок, домой, в Лоскутную… Какой он, этот австрияк? По портретам и по рассказам Генриха, рослый, жилистый, с темным и решительным — естественно, наигранным, — взором косо-склоненного из Гайавата и Жемчужное Перо 8 глава-под широкополой шапки лица… Но что о нем мыслить! И не много ли что будет еще в жизни! Завтра Венеция. Снова пение и гитары уличных певцов на набережной под отелем, — выделяется резкий и безучастный глас темной простоволосой дамы, с шалью на плечах, вторящей разливающемуся коротконогому, кажущемуся с Гайавата и Жемчужное Перо 8 глава высоты лилипутом, тенору в шапке нищего… старичок в лохмотьях, помогающий заходить в гондолу — прошедший год помогал заходить с огнеглазой сицилианкой в хрустальных качающихся серьгах, с желтоватой кистью расцветающей мимозы в волосах цвета маслины… запах гниющей воды канала, погребально лакированная снутри гондола с зубчатой, плотоядной секирой на носу, ее покачивание Гайавата и Жемчужное Перо 8 глава и высоко стоящий на корме юный гребец с узкой, перепоясанной красноватым шарфом талией, монотонно подающийся вперед, налегая на длинноватое весло, традиционно отставивши левую ногу вспять…

Вечерело, вечернее бледное море лежало расслабленно и плоско, зеленым сплавом с опаловым глянцем, над ним зло и жалостливо надрывались чайки, чуя на завтрашний день непогодицу Гайавата и Жемчужное Перо 8 глава, дымчато-сизый запад за Антибским мысом был мутен, в нем стоял и блек диск малеханького солнца, апельсина-королька. Он длительно глядел на него, подавленный ровненькой безвыходной тоской, позже очнулся и бодро пошел к собственному отелю. "Journaux etrangers!"[17]— кликнул бежавший навстречу газетчик и на бегу засунул ему "Новое Гайавата и Жемчужное Перо 8 глава время". Он сел на скамью и при гаснущем свете зари стал рассеянно развертывать и просматривать еще свежайшие странички газеты. И вдруг вскочил, оглушенный и ослепленный вроде бы взрывом магния:

"Вена. 17 декабря. Сейчас, в ресторане «Фranzensring» узнаваемый австрийский писатель Артур Шпиглер убил выстрелом из пистолета русскую журналистку и переводчицу многих современных австрийских и Гайавата и Жемчужное Перо 8 глава германских новеллистов, работавшую под псевдонимом "Генрих"".

10 ноября 1940

Натали

I

В то лето я в первый раз надел студенческий картуз и был счастлив тем особенным счастьем начала юный свободной жизни, что бывает исключительно в эту пору. Я вырос в серьезной дворянской семье, в деревне, и юношей, жарко мечтая о любви, был Гайавата и Жемчужное Перо 8 глава еще чист душой и телом, багровел при свободных дискуссиях гимназических товарищей, и они морщились: "Шел бы ты, Мещерский, в монахи!" В то лето я уже не багровел бы. Приехав домой на каникулы, я решил, что настало и для меня время быть, как все, нарушить свою чистоту, находить Гайавата и Жемчужное Перо 8 глава любви без романтики и, в силу этого решения ну и желания показать собственный голубой околыш, стал ездить в поисках любовных встреч по примыкающим имениям, по родным и знакомым. Так попал я в имение моего дяди по мамы, отставного и издавна овдовевшего улана Черкасова, отца единственной дочери, а моей двоюродной сестры Сони Гайавата и Жемчужное Перо 8 глава…

Я приехал поздно, и в доме встретила меня только Соня. Когда я выскочил из тарантаса и забежал в черную прихожую, она вышла туда в ночном фланелевом халате, высоко держа в левой руке свечку, подставила мне для поцелуя щеку и произнесла, качая головой со собственной обыкновенной насмешливостью:

— Ах, вечно и везде Гайавата и Жемчужное Перо 8 глава опаздывающий юноша!

— Ну, уж сейчас никак не по собственной вине, — ответил я. — Запоздал не юноша, а поезд.

— Тише, все дремлют. Целый вечер погибали от нетерпения, ожидания и в конце концов махнули на тебя рукою. Папа ушел спать рассерженный, обругав тебя вертопрахом, а Ефрема, разумеется оставшегося на станции до Гайавата и Жемчужное Перо 8 глава утреннего поезда, старенькым дурачиной. Натали ушла обиженная, прислуга тоже разошлась, одна я оказалась терпелива и верна для тебя. Ну, раздевайся и пойдем ужинать.

Я ответил, любуясь ее голубыми очами и поднятой, открытой до плеча рукою:

— Спасибо, милый друг. Убедиться в твоей верности мне сейчас в особенности приятно Гайавата и Жемчужное Перо 8 глава — ты стала совершенной кросоткой, и я имею на тебя самые суровые виды. Какая рука, шейка и как соблазнителен этот мягенький халат, под которым, правильно, ничего нет!

Она засмеялась:

— Практически ничего. Да и ты стал хоть куда и очень возмужал. Живой взор и пошлые темные усики… Только-только это с тобой Гайавата и Жемчужное Перо 8 глава? Ты за эти два года, что я не видала тебя, перевоплотился из вечно вспыхивающего от застенчивости мальчишки в негаа, увлекательного наглеца. И это сулило бы нам много любовных утех, как гласили наши бабушки, если б не Натали, в которую ты завтра же с утра влюбишься до гроба.

— Да кто Гайавата и Жемчужное Перо 8 глава это Натали? — спросил я, входя за ней в освещенную броской висящей лампой столовую с открытыми в черноту теплой и тихой летней ночи окнами.

— Это Наташа Станкевич, моя подруга по гимназии, прибывшая погостить у меня. И вот это уж вправду кросотка, не то что я. Представь для себя: очаровательная головка, так Гайавата и Жемчужное Перо 8 глава именуемые «золотые» волосы и темные глаза. И даже не глаза, а темные солнца, выражаясь по-персидски. Реснички, естественно, большие и тоже темные, и умопомрачительный золотистый цвет лица, плечей и всего остального.

— Чего остального? — спросил я, больше восхищаясь тоном нашего разговора.

— А вот мы завтра днем пойдем с ней купаться Гайавата и Жемчужное Перо 8 глава — советую для тебя залезть в кустики, тогда узреешь чего. И сложена, как молодая нимфа…

На столе в столовой были прохладные котлеты, кусочек сыру и бутылка красноватого крымского вина.

— Не прогневайся, больше ничего нет, — произнесла она, садясь и наливая вина мне и для себя. — И водки нет. Ну, дай Гайавата и Жемчужное Перо 8 глава юг, чокнемся хоть вином.

— А что конкретно дай бог?

— Отыскать мне поскорей такового жениха, что пошел бы к нам "во двор". Ведь мне уже 20 1-ый год, а выйти куда-нибудь замуж на сторону я никак не могу: с кем же остается папа?

— Ну, дай бог!

И мы чокнулись, и Гайавата и Жемчужное Перо 8 глава, медлительно выпив весь бокал, она снова со необычной усмешкой стала глядеть на меня, на то, как я работаю вилкой, стала вроде бы про себя гласить:

— Да, ты ничего для себя, похож на грузина и достаточно прекрасен, до этого был уж очень тощ и зелен лицом. Вообщем очень поменялся Гайавата и Жемчужное Перо 8 глава, стал легкий, приятный. Только вот глаза бегают.

— Это поэтому, что ты меня смущаешь своими красотами. Ты ведь тоже не совершенно такая была до этого…

И я забавно оглядел ее. Она посиживала с другой стороны стола, вся взобравшись на стул, поджав под себя ногу, положив полное колено на колено, незначительно Гайавата и Жемчужное Перо 8 глава боком ко мне, под лампой поблескивал ровненький загар ее руки, светились сине-лиловые усмехающиеся глаза и красновато отливали каштаном густые и мягенькие волосы, заплетенные на ночь в огромную косу; ворот распахнувшегося халата открывал круглую загорелую шейку и начало полнеющей груди, на которой тоже лежал треугольник загара: на левой щеке у Гайавата и Жемчужное Перо 8 глава нее была родинка с прекрасным завитком темных волос.

— Ну, а что папа?

Она, продолжая глядеть все с той же усмешкой, вытащила из кармашка небольшой серебряный портсигар и серебряную коробку со спичками и закурила с некой даже лишней ловкостью, поправляя под собой поджатое бедро:

— Папа, слава богу, молодцом. Как и раньше прям Гайавата и Жемчужное Перо 8 глава, тверд, постукивает костылем, взбивает седоватый кок, тайком подкрашивает кое-чем бурым усы и баки, молодецки поглядывает на Христю… Только еще более прежнего и еще настойчивее трясет, качает головой. Похоже, что никогда ни с кем не соглашается, — произнесла она и засмеялась.

— Хочешь папиросу?

Я закурил, хотя еще не курил Гайавата и Жемчужное Перо 8 глава тогда, она снова налила мне для себя и поглядела в мглу за открытым окном:

— Да, пока все слава богу. И красивое лето, — ночь-то какая, а? Только соловьи уж замолчали. И я правда очень для тебя рада. Отправила за тобой еще в 6 часов, страшилась, вроде бы не Гайавата и Жемчужное Перо 8 глава запоздал выживший из разума Ефрем к поезду. Ожидала тебя нетерпеливее всех. А позже даже довольна была, что все разошлись, и что ты опаздываешь, что мы, если ты приедешь, посидим наедине. Я почему-либо так и задумывалась, что ты очень поменялся, с такими, как ты, всегда случается так. И знаешь, то такое наслаждение Гайавата и Жемчужное Перо 8 глава — посиживать одной во всем доме в летнюю ночь, когда ожидаешь кого-нибудь с поезда, и в конце концов слыхать, что движутся, погромыхивают бубенчики, подкатывает к крыльцу…

Я прочно взял через стол ее руку и подержал в собственной, тоже чувствуя тягу ко всему ее телу. Она с Гайавата и Жемчужное Перо 8 глава радостным спокойствием пускала из губ колечки дыма. Я бросил руку и как будто шутя произнес:

— Вот ты говоришь Натали… Никакая Натали с тобой не сравнится… Кстати, кто она, — откуда?

— Наша воронежская, из прелестной семьи, очень богатой когда-то, сейчас же просто нищей. В доме молвят по-английски и по-французски Гайавата и Жемчужное Перо 8 глава, а есть нечего… Очень трогательная девченка, стройненькая, еще хрупкая. Умница, только очень скрытная, не сходу разберешь, умна либо неумна… Эти Станкевичи недалекие соседи твоего милейшего кузена Алексея Мещерского, и Натали гласит, что он что-то часто стал заезжать к ним и сетовать на свою холостую жизнь. Но он ей Гайавата и Жемчужное Перо 8 глава не нравится. А позже — богат, поразмыслят, что вышла из-за средств, пожертвовала собой для родителей.

— Так, — произнес я. — Но вернемся к делу. Натали, Натали, как же наш-то с тобой роман?

— Натали нашему роману все-же не помешает, — ответила она. — Ты будешь слетать с катушек от любви к ней, а лобзаться Гайавата и Жемчужное Перо 8 глава будешь со мной. Будешь рыдать у меня на груди от ее беспощадности, а я буду тебя утешать.

— Но ведь ты же знаешь, что я давным-давно влюблен в тебя.

— Да, но ведь это была рядовая влюбленность в кузину и притом уж очень подколодная, ты тогда только смешон и скучен Гайавата и Жемчужное Перо 8 глава был. Но бог с тобой, прощаю для тебя твою прежнюю тупость и готова начать наш роман завтра же, невзирая на Натали. А пока идем спать, мне завтра рано вставать по хозяйству.

И она встала, запахивая халат, взяла в прихожей практически догоревшую свечу и повела меня в мою комнату Гайавата и Жемчужное Перо 8 глава. И на пороге этой комнаты, радуясь и дивясь тому, чему я в душе дивился и радовался весь ужин, — таковой счастливой удаче собственных любовных надежд, которая вдруг выпала на мою долю у Черкасовых, — я длительно и скупо целовал и прижимал ее к притолоке, а она сумрачно закрывала глаза, все ниже опуская Гайавата и Жемчужное Перо 8 глава капающую свечу. Уходя от меня с пунцовым лицом, она погрозила мне пальцем и тихо произнесла:

— Только смотри сейчас: завтра, при всех, не сметь пожирать меня "страстными взглядами"! Освободи бог, если увидит чего-нибудть папа. Он меня опасается страшно, а я его еще более. Ну и не желаю, чтоб Натали Гайавата и Жемчужное Перо 8 глава увидела чего-нибудть. Я ведь очень конфузлива, не суди, пожалуйста, по тому, как я веду себя с тобой. А не исполнишь моего приказания, сходу станешь противен мне…

Я разделся и свалился в кровать с головокружением, но заснул сладко и одномоментно, разбитый счастьем и вялостью, совершенно не Гайавата и Жемчужное Перо 8 глава подозревая, какое величавое несчастье ожидает меня впереди, что шуточки Сони окажутся не шуточками.

Потом я не раз вспоминал, как некоторое наизловещее предвестие, что, когда я вошел в свою комнату и юркнул спичкой, чтоб зажечь свечу, на меня метнулась большая летучая мышь. Она метнулась к моему лицу, так близко, что я даже при Гайавата и Жемчужное Перо 8 глава свете спички ясно увидал ее отвратительную черную бархатистость и ушастую, курносую, похожую на погибель, плотоядную мордашку, позже с гладким трепетанием, изламываясь, нырнула в черноту открытого окна. Но тогда я тотчас запамятовал о ней.

II

Впервой я лицезрел Натали да другой денек с утра только мимолетно: она вдруг Гайавата и Жемчужное Перо 8 глава вскочила из прихожей в столовую, взглянула, — была еще не причесана и в одной легкой распашонке из чего-то оранжевого, — и, сверкнув этим оранжевым, золотистой яркостью волос и темными очами, пропала. Я был ту минутку в столовой один, только-только кончил пить кофе, — улан кончил ранее и ушел, — и, встав из Гайавата и Жемчужное Перо 8 глава-за стола, случаем обернулся…

Я пробудился в то утро достаточно рано, в еще полной тиши всего дома. В доме было столько комнат, что я время от времени нуждался в их. Я пробудился в некий далекой комнате, окнами в теневую часть сада, прочно выспавшись, с наслаждением вымылся, оделся во все незапятнанное, — в Гайавата и Жемчужное Перо 8 глава особенности приятно было надеть новейшую косоворотку красноватого шелка, — покрасивее причесал свои темные влажные волосы, подстриженные вчера в Воронеже, вышел в коридор, повернул в другой и оказался перед дверцей в кабинет и вкупе спальню улана. Зная, что он встает летом часов в 5, постучался. Никто не ответил, и я отворил Гайавата и Жемчужное Перо 8 глава дверь, заглянул и с наслаждением удостоверился неизменности этой старенькой просторной комнаты с тройным итальянским окном под вековой серебристый тополь: влево вся стенка в дубовых книжных шкалах, меж ними в одном месте возвышаются часы красноватого дерева с медным диском недвижного маятника, в другом стоит целая куча трубок с Гайавата и Жемчужное Перо 8 глава бисерными чубуками, а над ними висит барометр, в 3-ем вдвинуто бюро дедовских времен с порыжевшим сукном откинутой доски орехового дерева, а на сукне клеши, молотки, гвозди, медная подзорная труба, на стенке около двери, над стопудовым древесным диванчиком, целая галерея выцветших портретов в округлых рамках; под окном письменный стол, глубочайшее Гайавата и Жемчужное Перо 8 глава кресло — то и другое тоже большущих размеров; правее, над широчайшей дубовой кроватью картина во всю стенку: почерневший лаковый фон, на нем еле видные клубы смугло-дымчатых туч и зеленовато-голубых поэтических деревьев, а на фронтальном плане блещет точно закаменевшим яичным белком нагая дородная кросотка, чуть ли не в истинную величину, стоящая Гайавата и Жемчужное Перо 8 глава вполуоборот к зрителю гордым лицом и всеми выпуклостями полновесной спины, крутого зада и тыла могучих ног, соблазнительно прикрывая удлиненными расставленными пальцами одной руки сосок груди, а другой низ животика в жирных складках. Оглянув все это, я услыхал сзади себя сильный глас улана, с костылем подходившего ко мне из прихожей:

— Нет Гайавата и Жемчужное Перо 8 глава, братец, меня в эту пору в спальне не отыщешь. Это ведь вы валяетесь по кроватям до 3-х дубов.

Я поцеловал его широкую сухую руку и спросил:

— Каких дубов, дядя?

— Так мужчины молвят, — ответил он, мотая седоватым коком и оглядывая меня желтоватыми очами, еще остроглазыми и умными. — Солнце на три Гайавата и Жемчужное Перо 8 глава дуба взошло, а ты все еще рожой на подушке, молвят мужчины. Ну, пойдем пить кофе…

"Расчудесный старик, расчудесный дом", — задумывался я, входя за ним в столовую, в открытые окна которой глядела зелень бренного сада и все летнее благополучие деревенской усадьбы. Служила древняя нянька, малая и горбатая, улан пил Гайавата и Жемчужное Перо 8 глава из толстого стакана в серебряном подстаканнике крепкий чай со сливками, придерживая в стакане широким пальцем тонкое и длинноватое, витое стебло круглой золотой древней ложечки, я ел ломоть за ломтем темный хлеб с маслом и все подливал для себя из жаркого серебряного кофейника; улан, интересуясь только собой, ни Гайавата и Жемчужное Перо 8 глава о чем же не спросив меня, говорил о соседях-помещиках, на все лады браня и высмеивая их, я притворялся, что слушаю, глядел на его усы, баки, на большие волосы на конце носа, а сам так ожидал Натали и Соню, что не сиделось на месте: что же это все-таки Гайавата и Жемчужное Перо 8 глава за Натали и как мы встретимся с Соней после вчерашнего? Ощущал к ней экстаз, благодарность, грешно задумывался о спальнях ее и Натали, обо всем том, что делается в утреннем кавардаке женской спальни… Может, Соня все-же произнесла Натали чего-нибудть о нашей начавшейся вчера любви? Если так, то я Гайавата и Жемчужное Перо 8 глава чувствую нечто вроде любви и к Натали, и не поэтому, что она как будто кросотка, а поэтому, что она уже стала нашей с Соней потаенной соучастницей, — отчего же нельзя обожать 2-ух? Вот они на данный момент войдут во всей собственной утренней свежести, увидят меня, мою грузинскую красоту и красноватую Гайавата и Жемчужное Перо 8 глава косоворотку, заговорят, засмеются, сядут за стол, прекрасно наливая из этого жаркого кофейника, — юный утренний аппетит, юное утреннее возбуждение, сияние выспавшихся глаз, легкий налет пудры на будто бы еще помолодевших после сна щеках и этот хохот за каждым словом, не совершенно естественный и тем паче прелестный… А перед завтраком они пойдут по саду Гайавата и Жемчужное Перо 8 глава к реке, будут раздеваться в купальне, освещаемые по нагому телу сверху синевой неба, а снизу бликом прозрачной воды… Воображение всегда было живо у меня, я на уровне мыслей лицезрел, как Соня и Натали станут, держась за перила лесенки в купальню, неудобно сходить по ее ступенькам, погруженным в Гайавата и Жемчужное Перо 8 глава воду, влажным, прохладным и скользким от неприятного зеленоватого бархата слизи, наросшей на их, как Соня, откинув вспять густоволосую голову, решительно свалится вдруг на воду поднятыми грудями — и, вся удивительно видная в воде голубовато-лиловым телом, косо разведет в различные стороны углы рук и ног, совершенно как лягушка…


stat.txt
g-vliyanie-cenoobrazovaniya-tec-na-konkurentnoe-polozhenie-ct-i-elektroenergii-6-oktyabrya-2003-g.html
g-vmeste-s-obedineniem-pervih-lyudej-v-ustojchivie-gruppi-naprimer-v-plemena.html